Сеть молодежных независимых проектов,
объединенных общей целью – развитие общественной дискуссии в России
Июнь
9
Ср
10
Чт
11
Пт
12
Сб
"Катя и Вася идут в школу" | Пространство Кино
Новосибирск
13
Вс
14
Пн
15
Вт
16
Ср
17
Чт
18
Пт
19
Сб
20
Вс
21
Пн
22
Вт
23
Ср
24
Чт
25
Пт
26
Сб
27
Вс
28
Пн
29
Вт
30
Ср
Июль
1
Чт
2
Пт
3
Сб
4
Вс
5
Пн
6
Вт
7
Ср
8
Чт
9
Пт
10
Сб
11
Вс
12
Пн
13
Вт
14
Ср
15
Чт
16
Пт
17
Сб
18
Вс
19
Пн
20
Вт
21
Ср
22
Чт
23
Пт
24
Сб
25
Вс
26
Пн
27
Вт
28
Ср
29
Чт
30
Пт
31
Сб

В будущее возьмут (не) всех?


Краткая версия материала доступна на сайте Новой Газеты, а полную интерактивную версию проекта можно найти на Readymag.

Обстоятельства, с которыми мы столкнулись в последние месяцы, остановили повседневность и выбили нас из ежедневной рутины. Эта остановка, возможность побыть наедине с собой заставила многих переосмыслить «пройденное» и помечтать о предстоящем; оказалось, что в условиях «новой нормальности» проще начать жизнь с чистого листа, дать волю скрытым талантам и наконец посвятить себя тому, чем всегда хотелось заниматься.

В пилотном выпуске спецпроекта Пространства Политика и Новой Газеты мы поговорили со старшим научным сотрудником ИГИТИ им. А.В. Полетаева (НИУ ВШЭ) Олегом Морозовым и научным сотрудником Международной лаборатории социальной нейробиологии (НИУ ВШЭ) Оксаной Зинченко о том, что происходит с образованием сегодня, как меняются планы и отношение к своему личностному и профессиональному росту.

Как быть с ощущением невесомости, как решиться сделать выбор, когда в подвешенном состоянии находится буквально весь мир?

Как стресс влияет на наше самоощущение и способность к принятию решений?


Оксана Зинченко - научный сотрудник Международной лаборатории социальной нейробиологии (НИУ ВШЭ)Оксана Зинченко — научный сотрудник Международной лаборатории социальной нейробиологии (НИУ ВШЭ)


Чем резче и неожиданнее изменения, тем сильнее стресс. Стресс влияет на наше принятие решений: мы становимся «максималистичными», склонны к делению вариантов на полярные понятия – черное и белое. Пытаться принять решение, мы часто опираемся на минимальное количество ключевых опорных точек. Если вариантов решений оказывается много, в такой ситуации мы часто можем приходить к «отказу от выбора», ступору: поведение прокрастинации в некоторых случаях как раз является маркером состояния «не хочу выбирать».

Стресс снижает фокус внимания, то есть человек может пропускать какие-то важные детали или характеристики опций принятия решений.
В такие периоды люди ведут себя более реакционно. От свободного гибкого поведения мы переходим к поведению на основе привычки. На уровне выбора карьерного пути или нового этапа в учебе нам будет сложнее принять решение, например, о выборе зарубежного университета.

Для нашей повседневной жизни в целом характерен достаточно высокий уровень неопределенности, и в какой-то степени, чтобы успешно противостоять стрессорам, необходимо развивать устойчивость к стрессу:

  1. Понять, за что можно взять ответственность в текущих ситуациях, над чем взять контроль. Есть объективные факторы, с которыми мы ничего не можем поделать, но есть элементы ситуаций, которые мы способны изменить или же изменить к ним свое отношение.
  2. Восстанавливать и поддерживать социальные связи, поскольку потребность в построении и поддержании гармоничных отношений, принадлежности к группе — одна из самых значимых потребностей человека.
  3. Выход из зоны комфорта позволяет нам обратить внимание на наши приоритеты и пересмотреть иерархию своих целей и ценностей.

Образование длится всю жизнь, а не 11 лет в школе и в — в университете.

Как выглядит сегодня российская модель высшего образования?


Олег Морозов — старший научный сотрудник ИГИТИ им. А.В. Полетаева (НИУ ВШЭ)Олег Морозов — старший научный сотрудник ИГИТИ им. А.В. Полетаева (НИУ ВШЭ)


Сложный вопрос. Прежде всего я бы отказался от понятия «модель». Да, в современных разговорах об образовании оно всплывает часто. Послушать некоторых коллег, так все высшее образование у них делится на какие-то модели — «советские», «российские», «западные», «болонские», «немецкие», «американские», «классические» и прочие. Каждый понимает под этими моделями то, что ему больше нравится, и разговор быстро теряет смысл. Взять хотя бы Болонский процесс, запущенный в июне 1999 г., — создание единой системы европейского высшего образования. Никакой «болонской модели» до сих пор нет. Есть программа реформ, этакий образ желаемого будущего, закрепленный в Болонской декларации и других документах. Программа эта реализуется в 48 странах вот уже почти 20 лет, причем очень неравномерно, все время натыкаясь на различные препятствия. Итальянское высшее образование По-прежнему отличается от немецкого, а венгерское — от финского, хотя все эти страны являются частью Болонской системы.

Ещё пример — «гумбольдтовская модель» или «немецкая модель», о которой, думаю, многие слышали. Бытует заблуждение, что она родилась в Берлине благодаря Вильгельму фон Гумбольдту в первое десятилетие XIX века, распространилась на немецкоязычную Европу и стала образцом для подражания во всем мире. Это не так. В Германии после ее объединения в 1871 году насчитывалось 18 университетов, и все они были разные. Если бы мы с вами перенеслись в те времена и сообщили современникам, что они работают по какой-то «берлинской модели», придуманной Гумбольдтом, они бы очень удивились. Историки порой употребляют понятие «модель», но только не по отношению к существующим образовательным практикам, а к теоретическим конструкциям философов, педагогов и администраторов, рассуждающих о том, каким они хотят видеть идеальное образование. Рассуждения эти очень интересны, полезны, вот только когда вы знакомитесь с ними, помните, что реальная жизнь устроена намного сложнее — в модели она не вписывается. 

Можем ли мы тогда описать — хотя бы в общих чертах — современное российское высшее образование?
Есть ли у него достоинства, и какие пережитки его тяготят?


В общих чертах высшее образование в России многие привыкли описывать через столкновение советского и западного опыта. Скорее всего, я тут не скажу чего-то нового. С одной стороны, российские вузы до сих пор остаются советскими, где-то в большей степени, где-то в меньшей, с другой — Россия еще в 2003 году присоединилась к Болонской декларации и с тех пор пытается реформировать свои университеты на западный манер, изобретая при этом свой желаемый образ западного образования, а ведь оно на Западе очень разное. И советский, и западный пути имеют свои плюсы и минусы.

Например, тот же СССР: женщинам разрешили учиться вместе с мужчинами, ввели бесплатное обучение, запустили сильные программы подготовки математиков и физиков. Российские «технари» до сих пор неплохо конкурируют с иностранцами на глобальном рынке. Безусловные достоинства, на мой взгляд. Были ли в советских вузах минусы? Полно. Это и догматизм, и антисемитизм, и эйджизм, и авторитаризм начальников, заменявший самоуправление. А еще профессора занимались травлей своих студентов и коллег, писали доносы, участвовали в постыдных идеологических кампаниях. Все эти минусы сохраняются и в наши дни.

Мария Малина. Выпускница НИУ ВШЭ, факультет рекламы и связей с общественностью. Работает контент-менеджером на музыкальном каналеМария Малина. Выпускница НИУ ВШЭ, факультет рекламы и связей с общественностью. Работает контент-менеджером на музыкальном канале

Пережитки ли это? Я считаю, да, и от них надо избавляться. Есть хороший телеспектакль Марка Розовского «Кафедра», снятый по одноименной пьесе Валерии Врублевской. Там все пороки советских вузов выделены очень точно. Кстати, вуз — тоже советское слово, до революции никаких вузов не было.

В 1991 году на поверхность всплыл еще один изъян — закрытость, из-за которой СССР безнадежно отстал от демократических стран в социальных и гуманитарных науках: экономике, социологии, истории, философии, политической науке. Этот изъян стали оперативно исправлять. Появились новые университеты — «Вышка», РЭШ, «Шанинка», ЕУСПб. Начали расширять партнерство с европейцами и американцами (летние школы, стажировки, совместные магистерские программы), а заодно думать, как можно приблизить российское высшее образование к западным образцам. История образовательных реформ в России за последние 20—30 лет — это во многом история вестернизации образования и преодоления его обособленности, доставшейся нам в наследство с советских времен. У прозападных реформаторов нашлось много противников. До сих пор можно услышать возгласы, мол, в «лихие девяностые» началось разрушение советского образования — лучшего в мире, — а введенный в 2001—2008 годах Единый государственный экзамен (ЕГЭ), заменивший вступительные, похоронил это образование окончательно.


Изменились ли планы профессионального развития из-за изменений, которые принесла пандемия? Как ты относишься к своему будущему сейчас?

Ася Заславская. Художник, студентка МАРШа, выпускница реставрационного училища.


Споры о том, какое образование лучше, «советское» или «западное», тянутся до сих пор. Мне, как историку университетов, наблюдать за ними очень интересно. Должен признать, аргументы обеих сторон оставляют желать лучшего. Взять хотя бы традиционный аргумент противников ЕГЭ, что тестирование на американский манер лишает студентов возможности творчески мыслить — самостоятельно конструировать свой ответ. Сразу хочется уточнить, а что имеется в виду под тестированием? Где эти американские тесты, убивающие творческое мышление? Любому сдававшему американские стандартизированные экзамены вроде TOEFL, GRE или ACT хорошо известно, что задания там направлены на проверку разных навыков. То же относится и к британскому IELTS, обязательные элементы которого — эссе и разговор с носителем. Если же речь идет о таких «противных» заданиях, как выделение главной мысли в каждом абзаце (учившие английский его хорошо знают), так это потрясающее упражнение, благодаря которому мы учимся структурировать текст и видеть в нем главное и второстепенное.

Другое дело, что у составителей ЕГЭ и олимпиад, ориентировавшихся на западный опыт, не все получилось. Качество заданий по некоторым предметам оставляет желать лучшего, а ведь c введения единого экзамена прошло уже больше 10 лет. Про все предметы говорить не берусь, но вот задания по истории пока сильно проседают. Говорю это как историк, преподававший 5 лет в Лицее «Вышки» и видевший все своими глазами. Так что критиков ЕГЭ можно в чем-то понять. Вместе с тем у ЕГЭ есть одно неоспоримое достоинство — он позволяет абитуриентам из регионов поступать в сильные столичные вузы. Отличный пример — «Вышка», где каждый год почти половина ребят, а иногда и больше, приезжают в Москву из других городов. Опыт показывает, что эти ребята очень талантливые и мотивированные. Разумеется, в идеале надо создавать сильные университеты и исследовательские центры за пределами Москвы и Санкт-Петербурга, но это задача на долгосрочную перспективу и решить ее пока очень трудно. 

Может ли дополнительное образование соревноваться с высшим? Если да, то каких качеств не хватает сегодняшней системе вузов?


Не может, на то оно и дополнительное. Если мы говорим об институционализированном образовании, предоставляемом взрослому работнику его организацией (курсах повышения квалификации, стажировках, программах переподготовки, наставничестве и тому подобных вещах, которые заканчиваются вручением сертификата), то целью такого образования является освоение новой компетенции или профессии. Уровень образования здесь с начального на средний или со среднего на высший не повышается. Дополнительное образование часто бывает заочным и требует меньше времени, потому что оно рассчитано на взрослых людей, хотя стоить оно может и больше. Я не хочу сказать, что оно плохое. Тут все зависит от вуза. В «Вышке», например, уже несколько лет работает Центр непрерывного образования, предлагающий неплохие программы дополнительного профессионального образования. Хорошее бизнес-образование можно найти в Высшей школе менеджмента, но они рассчитаны, в основном, на тех, у кого уже есть университетский диплом.


Дмитрий Сухарев. Выпускник ничего, никакого факультета. Работает программистом в Alibaba Group, Aliexpress

Дмитрий Сухарев. Выпускник ничего, никакого факультета. Работает программистом в Alibaba Group, Aliexpress.

Изменились ли планы профессионального развития из-за изменений, которые принесла пандемия? Как ты относишься к своему будущему сейчас?

По сути, карантин на меня никак не повлиял. Единственное, пришло понимание того, что сейчас актуально. Я был  программистом в компании, где помимо основной работы должен был менеджерить проект, и второе оказалось куда менее ценно на рынке. Особенность IT сферы сегодня — её быстрое развитие.  За 1,5 месяца карантина я смог найти работу, и самое интересное —  у меня нет диплома, и оказалось,  что это не мешает расти профессионально и работать в интересных проектах.


Про самообразование и говорить нечего — как ни относись к видеолекциям и онлайн-курсам «Постнауки», «Арзамаса», «Открытого университета» и других ресурсов, выступать альтернативой высшему образованию они не могут. Насколько я знаю, они на это и не претендуют. Вообще, популяризация науки — палка о двух концах. С одной стороны, нести просвещение в массы — дело благое, и я его всячески приветствую, с другой — не все занимаются этим добросовестно, и вот об этом надо помнить.

В последнее время появляется все больше самопровозглашенных эмиссаров от науки, пробующих себя в роли сенсационных разоблачителей и борцов с мифами. У таких людей быстро появляется аудитория верных поклонников, которым почему-то кажется, что, если они послушают подкаст о Мишеле Фуко, они в одночасье становятся специалистами по Мишелю Фуко. Это не так работает.

Стражи диплома

Как высшее образование будет развиваться в ближайшее десятилетие?


Я не отношу себя к коронавирусным конспирологам, поэтому сразу оговорюсь, что влиянии COVID-19 на будущее образования рассуждать не буду.

В остальном мне кажется, многие страны сталкиваются сейчас с одними и теми же проблемами в высшем образовании — оценивание, платное обучение и глобализация. Думаю, в ближайшие лет 10 именно эти три проблемы будут главными вызовами для университетов в развитых странах. Я уже несколько лет с большим интересом слежу за американскими колледжами свободных искусств

(англ.«liberalartscolleges»), где развиваются альтернативные методы оценивания студентов. Уверен, ничто не портит образование больше, чем оценка, которая даже у самых объективных и принципиальных преподавателей очень субъективна. Даже в лучших университетах оценки превратились в инструмент власти преподавателей над студентами. Очень надеюсь, что когда-нибудь отмена числовых оценок станет мировой практикой не только в высшем, но и в среднем образовании. Хороший опыт — Бруклинская школа святой Анны в Нью-Йорке, которая уже много лет готовит очень сильных выпускников, поступающих в лучшие университеты. При этом в школе нет отметок. Это принципиальная позиция руководства.


Изменились ли планы профессионального развития из-за изменений, которые принесла пандемия? Как ты относишься к своему будущему сейчас?

Иоанна Мещанинова. По окончании школы не стала поступать в университет и работала в творческих проектах в России и зарубежом.


США по-прежнему остается страной с самым рейтинговым университетским образованием в мире, но, при всех плюсах, у этого образования есть один изъян — оно безумно дорогое. Есть хороший документальный фильм 2014 года «Башня из слоновой кости» (англ. «ivorytower»), в котором среди прочего рассказывается, как много бесплатное образование значит для американцев и как тяжело его получить.

В 2017 году начался грандиозный эксперимент: губернатор штата Нью-Йорк Эндрю Куомо подписал указ о государственном финансировании обучения в колледжах для студентов с годовым семейным доходом ниже 125 тыс. долларов. Эксперимент идет очень неровно — у программы Куомо есть масса ограничений, из-за которых студентам часто отказывают в финансировании, хотя сама инициатива встретила широкую общественную поддержку. Сенаторы Берни Сандерс и Элизабет Уоррен шли на праймериз от демократов с планом создать бесплатное обучение. Посмотрим, что сделает Джо Байден, если выиграет осенью 2020 года. Много сказано и написано о том, как американское образование, в том числе высшее, воспроизводит расовое и социальное неравенства. С подъемом движения «BlackLivesMatter» об этом неравенстве заговорили вновь с удвоенной силой, и правильно сделали. Очень интересно, смогут ли американцы справиться с этим в XXI веке. В России платное образование тоже критикуется, но совсем иначе и не так громко: государственные вузы предоставляют бюджетные места на большинстве своих программ.

Зато у нас гораздо острее ощущается проблема автономии университетов от государства, точнее проблема отсутствия этой автономии. Российское высшее образование по-прежнему очень централизовано, впрочем, как и вся наша страна. По-хорошему, всякий сильный университет должен принимать решения самостоятельно — без оглядки на правителей и министров. Но и этого недостаточно.

Самоуправление должно быть не только внешним, но и внутренним. Идеальный университет в моем понимании — это республика, когда ректоры, проректоры, деканы, члены ученых советов, заведующие кафедрами, директора институтов и прочие выбираются своими коллективами, а студенты участвуют в решении университетских проблем на равных с преподавателями и администраторами. Мы о таких республиках пока можем только мечтать. В этом плане я с большой надеждой смотрю на студентов, включающихся в нашу университетскую и политическую жизнь. Здорово наблюдать за тем, как они консолидируются, критикуют, обсуждают, задают вопросы! Кто-нибудь до недавнего времени поднимал тему сексуальных домогательств в университете и пытался ее обсудить на широком уровне? Первые громкие голоса раздались именно в студенческой среде. В российской истории уже был период, когда университеты превратились в центры притяжения прогрессивно мыслящих людей, обсуждавших социально-политические проблемы как в академическом мире, так и в стране в целом. Это было на исходе Российской империи, в конце XIX — начале ХХ века. Ирония судьбы: государство, создавшее сильные университеты, чтобы те были кузницами кадров, то есть выпускали чиновников, работавших на благо империи, невольно способствовало тому, что в этих университетах собрались критически мыслящие люди, относящиеся к государству, мягко говоря, с большим скептицизмом. Думаю, будущее российского образования во многом будет определяться словами и делами студентов. Надеюсь, доживем до того дня, когда у них будет свое представительство в ученых советах с полноценным правом голоса, как в Германии.

Порой мы забываем, что в действительности выбор своей профессиональной карьеры не заканчивается в возрасте 17 - 23 лет, он может длиться всю жизнь. Он зависит только от желания и стремления. Свобода — это не только выбор, но и умение принять то, что этот выбор может быть ошибочным. Если это так, пора что-то менять.

Art

В следующем выпуске мы поговорим о том, актуален ли сейчас критерий «престижности» в образовании; как устроено образование за рубежом, и действительно превосходит ли оно российское?


Над материалом работала команда нашего проекта Культура ТриАня Калюжная, Таисия Кучинская, Ирина Пономаренко

Иллюстрации: liza.please